– Самая тяжёлая жизнь совсем не у тех, кто тонет в море, роется в земле или ищет воду в пустынях. Самая тяжёлая жизнь у того, кто каждый день, выходя из дому, бьётся головой о притолоку – слишком низкая Вы – что, я понял так: воевали, потом сидели, да
– Ещё – института не кончил. Ещё – в офицеры не взяли. Ещё – в вечной ссылке сижу. – Олег задумчиво это всё отмеривал, без жалобы. – Ещё вот – рак.
– Ну, раками мы поквитаемся. А насчёт остального, молодой человек
– Да какой я к чертям молодой! То считаете, что голова на плечах – первая? что шкура не перелицована?..
– Насчёт остального я вам так скажу: вы хоть врали меньше, понимаете? вы хоть гнулись меньше, цените! Вас арестовывали, а нас на собрания загоняли: прорабатывать вас. Вас казнили – а нас заставляли стоя хлопать оглашённым приговорам. Да не хлопать, а – требовать расстрела, требовать! Помните, как в газетах писали: “как один человек всколыхнулся весь советский народ, узнав о беспримерно-подлых злодеяниях ” Вот это “как
один человек” вы знаете чего стоит? Люди мы все-все разные и вдруг – “как один человек”! Хлопать-то надо ручки повыше задирать, чтоб и соседи видели и президиум. А – кому не хочется жить? Кто на защиту вашу стал? Кто возразил? Где они теперь?.. Если такой воздерживается, не против, что вы! воздерживается, когда голосуют расстрел Промпартии, – “пусть объяснит! – кричат, – пусть объяснит!” Встаёт с пересохшим горлом: “Я думаю, на двенадцатом году революции можно найти другие средства пресечения ” Ах, негодяй! Пособник! Агент!.. И на другое утро – повесточка в ГПУ. И – на всю жизнь.
И произвёл Шулубин то странное спиральное кручение шеей и круглое головой. Он на скамейке-то, перевешенный вперёд и назад, сидел как на насесте крупная неуседливая птица.
Костоглотов старался не быть от сказанного польщённым:
– Алексей Филиппыч, это значит – какой номер потянешь. Вы бы на нашем месте были такими же мучениками, мы на вашем – такими же приспособленцами. Но ведь вот что: калило и пекло таких как вы, кто понимал. Кто понял рано. А тем, кто верил – было легко. У них и руки в крови – так не в крови, они ж не понимали.
Косым пожирающим взглядом мелькнул старик:
– А кто это – верил?
– Да я вот верил. До финской войны.
– А сколько это – верили? Сколько это – не понимали? С пацана и не спрос. Но признать, что вдруг народишка наш весь умом оскудел – не могу! Не иду! Бывало, что б там барин с крыльца ни молол, мужики только осторожненько в бороды ухмылялись: и барин видит, и приказчик сбоку замечает. Подойдёт пора кланяться – и все “как один человек”. Так это значит – мужики барину верили, да? Да кем это нужно быть, чтобы верить? – вдруг стал раздражаться и раздражаться Шулубин. Его лицо при сильном чувстве всё смещалось,
менялось, искажалось, ни одна черта не оставалась покойной. – То все профессоры, все инженеры стали вредители, а он – верит? То лучшие комдивы гражданской войны – немецко-японские шпионы, а он – верит? То вся ленинская гвардия – лютые перерожденцы, а он – верит? То все его друзья и знакомые – враги народа, а он – верит? То миллионы русских солдат изменили родине – а он всё верит? То целые народы от стариков до младенцев срезают под корень – а он всё верит? Так сам-то он кто, простите – дурак?! Да
неужели ж весь народ из дураков состоит? – вы меня извините! Народ умен –
да жить хочет. У больших народов такой закон: всё пережить и остаться! И
когда о каждом из нас история спросит над могилой – кто ж он был? –
останется выбор по Пушкину:
В наш гнусный век
На всех стихиях человек –
Тиран, предатель или узник.