А вот вы скажите, Василий Иванович, только как на духу. Вы красный или белый?Я? – спросил Чапаев, переводя на меня взгляд. – Сказать?
Он взял со стола две луковицы и принялся молча чистить их. Одну он ободрал до белизны, а со второй снял только верхний слой шелухи, обнажив красно-фиолетовую кожицу.
Гляди, Петька, – сказал он, кладя их на стол перед собой. – Вот перед тобой две луковицы. Одна белая, а другая красная.
Ну, – сказал я.
Посмотри на белую.
Посмотрел.
А теперь на красную.
И чего?
А теперь на обе.
Смотрю, – сказал я.
Так какой ты сам – красный или белый?
Я? То есть как?
Когда ты на красную луковицу смотришь, ты красным становишься?
Нет.
А когда на белую, становишься белым?
Нет, – сказал я, – не становлюсь.
Идем дальше, – сказал Чапаев. – Бывают карты местности. А этот стол – упрощенная карта сознания. Вот красные. А вот белые. Но разве оттого, что мы сознаем красных и белых, мы приобретаем цвета? И что это в нас, что может приобрести их?
У человека ум – это как у казака лошадь. Все время вперед нас движет. Только господин барон говорят, что нынче у людей совсем другой коленкор пошел. Никто с этой своей лошадью совладеть не может, и поэтому она, можно сказать, удила закусила, и не всадник теперь ей управляет, а она его
– Помнишь, мы про внутреннего прокурора говорили?Помню. Это который за беспредел повязать может. Как Раскольникова, который бабку завалил. Думал, что его внутренний адвокат отмажет, а не вышло.
Я и был той возможностью, тем единственным способом, которым все эти психбольницы и гражданские войны приходили в мир.
А как увидеть пустоту?Увидьте самого себя, – сказал барон. – Извините за невольный каламбур.
В жизни все успехи нужно соотносить с тем интервалом времени, на котором они достигаются; если этот интервал чрезмерно долог, то большинство достижений оказываются обессмысленными в большей или меньшей степени; любое из достижений (во всяком случае, практических) оказывается равным нулю, если о
Интеллигент, как бы он ни измывался над устоями империи, которая его породила, отлично знает, что в ней все-таки жив был нравственный закон.Вот как? Отчего?
Да оттого, что если нравственный закон в ней был бы мертв, он никогда не посмел бы топтать ее устои ногами.
Понимаете ли, если вы продаете партию пулеметов, так сказать, в пустоту, из которой вам на счет поступают неизвестно как заработанные деньги, то вы мало чем отличаетесь от кассового аппарата. Но если вы продаете ту же партию пулеметов людям, про которых вам известно, что каждый раз, когда они у
Какие бы формы не были нам предписаны прошлым, на самом деле каждый из нас все равно видит в жизни только отражение своего собственного духа. И если вы обнаруживаете вокруг себя непроглядную темноту, то это значит только, что ваше собственное внутреннее пространство подобно ночи.
Еще один хамский пассаж, и я полностью потеряю к вам интерес, Петр.Значит, вы его все-таки ко мне испытываете. Это утешает.
Не цепляйтесь к словам.
А почему я не могу цепляться к словам, которые мне нравятся?
У нас сейчас тоже такая жизнь, что человек от всего отступается. А традиции… Ну как, некоторые ходят во всякие там церкви, но в основном человек, конечно, посмотрит телевизор, а потом о деньгах думает.
Все на свете – просто водоворот мыслей, и мир вокруг нас делается реальным только потому, что ты становишься этим водоворотом сам.
Что это ты, говорю, на меня зенки вылупил, или тебе наверху бандитов мало? А мент попался разговорчивый. Почему, говорит, их там много. Только они порядка не нарушают.
Трагедия происходит не с художником и не с машинистом поезда, а в уме художника или машиниста поезда.
Красота – это совершеннейшая объективация воли на высшей ступени ее познаваемости.
Какой мир создаст Котовский в своем Париже, или, правильнее сказать, какой Париж создаст Котовский в своем мире
Leave a Reply