Наш мир основан на чем-то очень простом. Из чего и смысла нет выводить космические законы, но это «что-то» так же просто уловить и поймать, как, скажем, нежность, простую нежность изначальной связи – между животным и растением, дождем и почвой, семенем и деревьями, человеком
Разве не зависит все на свете от нашей интерпретации царящего вокруг нас молчания?
Любовь не терпит равенства — как ты считаешь? Кто-то один всегда застит солнце и мешает — ей или ему — расти; живущего же в тени постоянно мучит жажда: бежать и обрести свободу тянуться к свету самостоятельно. Не здесь ли единственная трагическая составляющая любви?
– Ну, и сколько она будет длиться, эта любовь?(в шутку).- Не знаю.
– Три недели, три года, тридцать лет?..
– Ты как все… пытаешься свести вечность к числам
«Но как еще ты сможешь оценить человеческий поступок? »«Его нет смысла оценивать, покуда нет критерия оценки мысли; ведь сами наши мысли суть деяния. А ошибки происходят именно тогда, когда мы пытаемся оценивать то либо другое по отдельности».
Все мы ищем разумных доводов, чтобы уверовать в абсурд.
Кто мог бы сказать с уверенностью, что лица у людей всегда одни и те же? Может, они просто примеряют маску за маской со скоростью, недоступной глазу, создавая тем иллюзию неизменности черт лица, — так подергивается лента в старом немом кино, а?
Первое, что он сделал, когда рехнулся, — затеял судебный процесс против собственных сыновей, двоих из нас, выдвинув обвинение в сознательной и злонамеренной незаконнорожденности.
Любовь много искренней, когда порождается не страстью, а симпатией; и она не оставляет ран.
Изнуряющее чувство, будто лежишь рядом с прекрасной мраморной статуей, неспособной ответить на ласку обнимающей ее человеческой плоти. Есть что-то утомительное и извращенное в любви, способной любить столь искусно и в то же время — так мелко.
Любовь — жутко стабильная штука, и каждому из нас достается по кусочку, не больше и не меньше, своего рода рацион. Она способна принимать бесконечно разнообразные формы и связать тебя с бессчетным числом людей. Но рацион есть рацион: она затаскается, сносится, потеряет товарный вид, т
Бессмысленно, — пишет она, — воображать состояние влюбленности как соответствие душ и мыслей; это одновременный прорыв духа, двуединого в автономном акте взросления. И ощущение — как беззвучный взрыв внутри каждого из влюбленных. Вокруг сего события, оглушенный и отрешенный от ми
Посредственность его была его спасеньем.
Каждый мужчина частью — глина, частью — демон, и ни одна женщина не в силах вынести и то и другое сразу.
А мораль — ничто, покуда она остается лишь формулой хорошего поведения.
Нет боли, сравнимой с мукой любить женщину, чье тело отвечает каждому твоему движению, но чье истинное “я” для тебя недоступно, — она просто не знает, где его искать.
Кто, черт возьми, придумал человеческое сердце? Скажите мне, а потом покажите место, где его повесили.
Все они связаны временем, а время отнюдь не есть реальность, как бы нам того ни хотелось, — оно существует как одно из условий, необходимых для работы. Ибо любая драма создает систему связей, и актер значим лишь в той мере, в которой он связан.
Это не похоть и не прихоть. Мы слишком хорошо знаем этот мир: просто нам нужно кое-что узнать друг через друга.
Трудно противостоять желаниям сердца: если оно чего-то очень захочет, то купит все равно и заплатит душой.
там мы сидели и говорили, не виноватые ни в чем, но беседы наши были уже чреваты проблесками близости – они казались нам просто счастливыми знаками дружбы.
Ничего интересного с медицинской точки зрения — просто простуда. Болезни не интересуются теми, кто хочет умереть.
День для corpora есть ночь для spiritus. Как только тела завершают работу, начинают трудиться людские души. Просыпается тело, и дух погружается в сон, и сон духа есть пробуждение для тела.
У застенчивости есть такой закон: ты можешь только отдавать себя трагически тем, кто менее всего способен тебя понять.
Если бы ей довелось когда-нибудь действительно заглянуть мне в душу, она бы поняла, что для тех из нас, кто способен глубоко чувствовать и кто осознал неизбежную ограниченность человеческой мысли, существует только один вариант ответа — ироническая нежность и молчание.
Как и все аморальные люди, она стоит где-то на грани между женщиной и богиней.
Город становится миром, когда ты любишь одного из живущих в нем.
Мы друг для друга – топоры, чтобы рубить под корень тех, кого по-настоящему любим.
У злости зрение не хуже, чем у милосердия.
Мне кажется, что небо легло на землю, а я зажат между ними и дышу сквозь игольное ушко.
Выдираю из книги суть, как мякиш пальцами из буханки.
Ради Бога, не нужно оправданий! Тогда я буду знать, что мы ошиблись!
Странные чувства вызывала её красота; она словно рождена была, чтобы стать объектом разрушения.
Память только болью и питается: радость самодостаточна и кончается в себе самой.
И она прижалась ко мне, как прижимают ладонь к ушибленному месту.
Слегка рассеянное выражение, как у музы, страдающей запором
Есть в этом мире люди, рожденные для самоуничтожения, и любые разумные доводы здесь бессильны.
Прекрасно. Я наконец-то влюбился. Есть, чем гордиться.
На каждой стадии своего развития каждый человек открывает мир заново, чтобы привести его опять в соответствие с собственной природой.
Я с удивлением понял, что пусть я все еще люблю ее и знаю, что никогда не смогу полюбить другую женщину, меня передергивает от мысли: а вдруг она вернется.
Всё, на что я был годен, это любить её больше, чем она меня, – этой масти у меня всегда была полна рука.
Я заметил, что, вызывая в ком-либо раздражение, я вызываю то же чувство и в себе. Теперь я один, и мне некого доводить, кроме себя самого. Счастье!
Он много думал и много выстрадал, но чего ему недоставало, так это решимости пробовать – первейшего свойства художника.
Где-то в самом сердце пережитого скрыты порядок, система соответствий, и мы постигнем его, если будем в достаточной степени внимательны, в достаточной степени терпеливы и если будем любить – в достаточной степени. Настанет ли такое время?
Я говорил о бесполезности искусства, но ничего не сказал о том облегчении, которое оно способно дать.
Страсть обладать, владеть, если морить ее голодом, делает человека существом абсолютно и безусловно зависимым – от предмета страсти.
Бедность бьёт по рукам, а богатство запирает двери.
Впервые в жизни он видел ее задумчивой, рассудительной и переполненной отголосками нежности, какими женщина всегда может позволить себе оделить мужчину, уже нелюбимого.
Нас, художников, здесь ожидает счастливая возможность примириться посредством искусства со всем, что ранило нас и унижало в обычной жизни, и не бежать от судьбы, а заставить её пролиться истинным живым дождём – воображением.
Её длинные неуверенные пальцы словно пытались на ощупь запомнить очертания нашего счастья.
Мы умирали от желания поскорее друг от друга отделаться, чтобы разобраться в собственных чувствах.
Некоторые двери выглядели так, будто она вот-вот из них выйдет.
Мир похож на огурец: сегодня он у тебя в руках, а завтра в заднице.
Она любила мои слабости, ибо могла быть полезной мне.
Поблизости висит небольшая литография — Мона Лиза, чья загадочная улыбка всегда напоминала Скоби о его собственной матери. (Что до меня, то эта знаменитая улыбка всегда казалась мне улыбкой женщины, только что за обедом отравившей собственного мужа.)
Она принимала поцелуи, словно слой за слоем масляной краски.
обладает чисто бессознательным талантом обращать любой предмет в женщину: под его взглядом стулья вдруг мучительно осознают, что у них обнажённые ножки.
Я всегда была такой сильной. Может, именно сила и мешала мне быть по-настоящему любимой?
Как все эгоисты, я совершенно не способен жить один
Из всех возможных неудач человек выбирает наименее опасные для чувства самоуважения: хочется упасть помягче.
Ненависть есть всего лишь недовоплощенная любовь.
Распущенность была странной формой самоотрицания, этакой переодетой свободой
Слава Богу, я не гений – ибо гению не на кого положиться.
Я дам моей книге волю мечтать и видеть сны.
Я знал, что он несчастлив, да если бы он и не был таковым, то симулировал бы несчастливость из чистого чувства долга. В наши дни человек искусства просто не имеет права не взрастить в себе личной трагедийки
Она отчаянно, до высокомерия горда тем, что несчастна.
– Как вы спасаетесь от одиночества?- Месье, а что, если я и есть одиночество?
Он понял, что люди прогуливаются по улице под ручку с Репутацией, а не с человеком Имя прихлопнуло его, как надгробный камень.
С женщиной можно делать только три вещи. Ты можешь любить её, страдать из-за неё и превращать её в литературу.
Leave a Reply