Жила-была волна и любила утес, где-то в море, скажем, в бухте Капри. Она обдавала его пеной и брызгами, день и ночь целовала его, обвивала своими белыми руками. Она вздыхала, и плакала, и молила: “Приди ко мне, утес!” Она любила его, обдавала пен
И вдруг утеса не стало. Не с кем играть, некого любить, не о ком скорбеть. Утес затонул в волне. Теперь это был лишь каменный обломок на дне морском. Волна же была разочарована, ей казалось, что ее обманули, и вскоре она нашла себе новый утес.
Равик, – проговорил он отеческим тоном, и на его лице внезапно отразились степи, дали, луга и вся мудрость мира. – Не говори глупостей. Она порядочная стерва.Как как? – переспросил Равик.
Стерва. Не б… а именно стерва. Был бы ты русским, понял бы.
Это будут твои последние слова перед тем, как ты меня оставишь. Ты скажешь, что именно я бросил тебя. И приведешь немало доводов… И сама поверишь в них… И будешь права перед древнейшим судом мира – природой.
– Плохая погода, – сказал он.- Нет, – ответила она. – Для меня хорошая.
– Почему?
– Потому что не надо выходить на улицу.
Странная ночь, подумал он. Где-то сейчас стреляют, где-то преследуют людей, бросают в тюрьмы, мучают, убивают, где-то растаптывают кусок мирной жизни, а ты сидишь здесь, знаешь обо всем и не в силах что-либо сделать В ярко освещенных бистро бурлит жизнь, и никому
Дай женщине пожить несколько дней такой жизнью, какую ты ей предложить не можешь, и наверняка потеряешь ее.
Выпьем за красоту за вечную прелесть мгновения. Ты знаешь, что еще дано человеку, и только ему? смеяться и плакать А также упиваться. Упиваться водкой, вином, философией, женщинами, надеждой и отчаянием. Но знаешь ли ты, что известно человеку, и только ему? Что о
– Я принадлежу тебе. Почему я прихожу сюда? Почему стою у твоей двери? Почему жду тебя? Ты меня прогоняешь, а я прихожу снова. Я знаю, ты не веришь мне и думаешь, что у меня есть какие-то другие причины. Какие же могут быть еще причины? Если бы другой был для меня всем
Любовь! Что только не прикрывается ее именем! Тут и влечение к сладостно нежному телу, и величайшее смятение духа; простое желание иметь семью; потрясение, испытываемое при вести о чьей-то смерти; исступленная похоть и единоборство Иакова с ангелом.
Один из двоих всегда бросает другого. Весь вопрос в том, кто кого опередит.
Она была само упоение, когда пила; сама любовь, когда любила; само отчаяние, когда отчаивалась, и само забвение, когда забывала.
Слова, слова А другие действовали. Они не были сильнее, они были решительнее. Они не были смелее, они лишь знали, что другие не станут сопротивляться.
Ревность? Не начинается ли она с осознания того, что один из любящих должен умереть раньше другого?
Любой куст – терновый или розовый – превращается в чудо из “Тысячи и одной ночи”, если набросить на него покрывало, сотканное из лунного света и отделанное перламутром.
Ждать и знать – разные вещи.
Счастье Где оно начинается и где заканчивается?
Ревнуют даже к воздуху, которым дышит другой.
Раскаяние весьма недолговечно. Особенно, если его можно обратить себе на пользу.
У нас только одна жизнь, она коротка, она быстротечна
Для одной и той же вещи можно подыскать и хорошие и плохие слова. От этого ничего не меняется.
Человек слаб – в этом и заключается его прелесть.
Мы и газет слишком много читаем в комнатах А на лоне природы они ни к чему. Разве что костры разжигать.
Зачем сопротивляться, вместо того, чтобы очертя голову ринуться в омут, – пусть не во что и не веря.
Мы и спим слишком много в комнатах. Превращаемся в мебель. Каменные громады домов переломили нам спинной хребет. Чем мы стали? Ходячей мебелью, сейфами, арендными договорами, получателями жалования, кухонными горшками и ватерклозетами.
Сквозь тишину с улицы доносится тихий стук, словно в комнату пыталось пробраться нечто серое, безутешное, бесформенное, нечто более печальное, чем сама печаль Какое-то далёкое, безликое воспоминание, бесконечная волна, которая, прихлынув, хочет отнять и похоронить то, что куда-то вып
Солнце не любит эти деревянные души, оно забывает о них.Потому-то они и живут бесконечно долго.
Человек не подозревает, как много он способен забыть. Это и великое благо и страшное зло.
Тебя держит сама любовь, а не человек, случайно носящий её имя. Ты ослеплён игрой воображения, разве можешь ты судить и оценивать? Любовь не знает ни меры, ни цены.
Он загасил сигарету и выпрямился. Довольно: кто слишком часто оглядывается назад, легко может споткнуться и упасть.
Одна моя знакомая говорила, что легче переспать с мужчиной, чем назвать его по имени.
Равик,-сказала она тихим, сдавленным голосом.-Думай обо мне что хочешь, мне все это безразлично. Я часто лгала. И буду лгать! Ведь вы только этого и хотите. – Жоан сбросила фотографию со стола. Она упала изображением кверху, и Равик увидел, что это не тот мужчина, с которым
Скоро утро Когда я вернусь, будет утро и жизнь станет проще
Тюльпаны и нарциссы – оранжево-золотистая буря весны.
В пустой ночи одиночества – вот когда в человеке может вырасти что-то свое, если только он не впал в отчаяние
Я доверяю телу. Оно лучше знает, чего хочет, лучше головы, в которую бог знает что взбредет.
Сейчас Вебер сядет в машину и спокойно покатит за город, в свой розовый, кукольный дом, с чистенькой, сверкающей женой и двумя чистыми, сверкающими детками. В общем – чистенькое, сверкающее существование! Разве ему понять эту бездыханность, это напряжение, когда нож во
а понимают ли люди вообще друг друга? Отсюда все недоразумения на свете.
Сотнями лежали моржи на берегу, пришел охотник и стал одного за другим приканчивать дубинкой. Объединившись, они могли бы легко раздавить его – но они лежали и не трогались с места; ведь убивал он всего-навсего соседей – одного за другим.
Покой хорош, когда ты сам спокоен.
Но все подвижное сильнее неподвижного. Вода сильнее скалы.
И любовь наша сохранится чистой, как пламя… Она не превратится в кухонный очаг, на котором варят капусту к семейному обеду.
В общем, не важно, где жить, Кэт. Больше или меньше удобств – не в этом главное. Важно только, на что мы тратим свою жизнь.
Спокойно прожить жизнь – вот что сегодня кажется самым невероятным приключением.
– Я никогда ничего не забываю.- В таком случае удивительно, как вы еще живете на свете.
В тебе был весь свет, вся сладость и вся горечь жизни. Ты мне вернула меня, ты открыла мне не только себя, но и меня самого.
Утро вечера мудренее. Звучит глупо и затасканно, но это так.
Не рискуй понапрасну и действуй наверняка.
Можно ревновать к самой любви, отвернувшейся от тебя, но не к ее предмету.
Вера легко ведет к фанатизму. Вот почему во имя религии пролито столько крови. Терпимость – дочь сомнения.
Самое невероятное почти всегда оказывается наиболее логичным.
Париж – единственный в мире город, где можно отлично проводить время, ничем, по существу, не занимаясь.
Мне не лучше и не хуже. Мне – никак.
Слишком поздно. Ничего нельзя вернуть. Ничто не возвращается. Так же, как не возвращается прожитое мгновение.
И вот он снова в Париже, и вечер мягок, как грудь женщины, и кажется – иначе и не может быть. Всё принимается со спокойствием обреченности – этим единственным оружием беспомощности. Небо всегда и везде остается одним и тем же, распростертое над убийством, не
Слова, сказанные в темноте, – разве они могут быть правдой? Для настоящих слов нужен яркий свет.- Откуда ты все это знаешь?
– Оттого что люблю тебя.
Как она обращается с этим словом, подумал Равик. Совсем не думая, как с пустым сосудом. Наполняет его чем придется и затем называет любовью. Чем только не наполняли этот сосуд! Страхом одиночества, предвкушением другого “я”, чрезмерным чувством собственного достоинства. Зыбкое отражение действительности в зеркале фантазии!
Но кому удалось постичь самую суть? Разве то, что я сказал о старости вдвоем, не величайшая глупость? И разве при всей своей бездумности она не ближе к истине, чем я? Зачем я сижу здесь зимней ночью, в антракте между двумя войнами, и сыплю прописными истинами, точно школьный наставник? Зачем сопротивляюсь, вместо того чтобы очертя голову ринуться в омут, – пусть ни во что и не веря?
Посмотри что с нами стало? Насколько мне известно, только у древних богов были боги вина и веселья – Вакх и Дионис. А у нас вместо них – Фрейд, комплекс неполноценности и психоанализ боязнь громких слов в любви и склонность к громким словам в полит
Никогда не следует мельчить то, что начал делать с размахом.
Если ты любишь и не веришь при этом в чудеса, ты потерянный человек
Оправдание всегда найдётся. Был бы предлог.
Самый простой способ избавиться от наваждения – это лицезреть своего преемника.
Горят китайцы, облитые японским бензином.
Тот, кто грозит убить, никогда не убьет.
Ныне жизнь несётся дьявольски быстро. Ни к чему не следует привыкать.
Маленькая освещенная кабина комнаты, такая же, как и прежде;снова тот же человек, которого любишь, он здесь, и вместе с тем каким-то странным образом его уже нет. Протяни руку, и ты коснешься его, но обрести больше не сможешь.
Разве можно что-нибудь объяснить, когда не смотришь друг другу в глаза?
Жизнь есть жизнь, она не стоит ничего и стоит бесконечно много.
Ее [мадам Буше] нельзя было назвать железной ( ); но что гораздо хуже – она была резиновой. Железо можно сломать, резину – не сломаешь.
Влюбленные никогда не отличаются учтивостью.
Время быстротечно. Выстоять – вот что главное. Когда-нибудь ты понадобишься. Ради этого надо сберечь себя и быть наготове.
И часы эти тоже ложь – ничто не дается даром, – только отсрочка. А что не отсрочка? Разве не все на свете – только отсрочка, милосердная отсрочка, пестрое полотнище, прикрывающее далекие, черные, неумолимо приближающиеся врата?
У судьбы-злодейки всегда сюрпризы про запас. Удивит так удивит!
Судьба никогда не может быть сильнее мужества, которое противостоит ей. А если станет совсем невмоготу – можно покончить с собой. Хорошо осознавать это, но еще лучше сознавать, что, покуда ты жив, ничто не потеряно окончательно.
Что такое время? Всё и ничто.
Ты и не будешь стариться. Жизнь не оставит на твоем лице никаких следов, она лишь слегка коснется его, и оно станет еще красивее. Человек становится старым лишь тогда, когда уже ничего не чувствует.Нет, когда уже не любит.
Если мы перестанем делать глупости – значит мы состарились.
Луна медленно поднималась над крышами домов. Грязный двор за окном стал казаться каким-то дворцом из серебра и теней. Немного фантазии – и любая кучка мусора превращается в серебряную россыпь.
Мы живем в век консервов. ( ) Нам больше не нужно думать. Все за нас заранее продумано, разжевано и даже пережито. Консервы! Остается только открывать банки. Доставка на дом три раза в день. Ничего не надо сеять, выращивать, кипятить на огне раздумий, сомнений и тоски.
Две недели он ничего не читал, и газета показалась ему шедевром классической литературы.
Человек может многое выдержать.
Сказочное счастье – лежать и ни о чём не думать
постарался отогнать мрачные мысли. Если все равно ничего нельзя сделать, незачем доводить себя до безумия.
Всегда хорошо там, где нас нет. Вернешься на старое место, и все тебе кажется другим. А потом принимает прежний вид.
Женщина от любви умнеет, а мужчина теряет голову.
Измучены только победители. Побежденные настроены весьма воинственно. Победа порождает беспечность.
Ночью человек всегда иной, чем днём.
В Париже только больные обедают у себя в номере.
Рождаясь на свет, мы отнюдь не улыбаемся.
Жизнь слишком серьезная вещь, чтобы кончиться прежде, чем мы перестанем дышать.
Оба они были людьми, но любое дерево казалось ему роднее, чем она.
Я стоял на швейцарской стороне и ел вишни. А косточки сплёвывал в Германию.
– Что позабудешь, того потом не хватает всю жизнь, мсье, – заявил он.По-видимому, для него тема была далеко не исчерпана.
– Правильно. А все, что запоминается, превращает жизнь в ад.
– Только не для меня. Ведь это уже прошлое. Как может прошлое
превратить жизнь в ад?
Маленькая уютная квартирка с маленьким уютным обывательским счастьем. Маленький уютный покой на краю вулкана. Ты в самом деле считаешь это возможным?
Ночью время стоит. Идут только часы.
Это целая вечность, если ты по-настоящему несчастен. Я была настолько несчастна – вся, полностью, что через неделю мое горе иссякло. Несчастны были мои волосы, мое тело, моя кровать, даже мои платья. Я была до того полна горя, что весь мир перестал для меня существовать
Нет. Мы не умираем. Умирает время. Проклятое время. Оно умирает непрерывно. А мы живем. Мы неизменно живем. Когда ты просыпаешься, на дворе весна, когда засыпаешь – осень, а между ними тысячу раз мелькают зима и лето, и, если мы любим друг друга, мы вечны и бе
Ничто так не утомляет, как болтовня.
Тоска по оставленному или покинувшему нас человеку как бы украшает ореолом того, кто приходит потом.
Лишь фантазия способна превратить факты, эти шесты с веревками для сушки белья, во флагштоки, на которых развеваются полинялые знамена наших грез.
– А можно радоваться одной?- Нет. Для этого всегда нужен ещё кто-то.
Внезапно он почувствовал себя идиотом, – хотел сохранить независимость, а поступил бестактно.
Ты смеёшься надо мной. Я это знаю, но мне все равно. Я чувствую, что снова живу, и чувствую это всем своим существом Я дышу не так, как дышала, мой сон уже не тот, что прежде, мои пальцы снова стали чуткими, и руки мои не пусты, и мне безразлично, что ты обо всем
Странно, как всё, к чему прикасается тело – постель, белье, даже ванна, – лишившись человеческого тепла, мгновенно мертвеет. Утратив тепло, вещи становятся отталкивающими.
От маленькой пустой комнаты веяло безнадежностью, тоской и ноябрем.
Лучше на мгновение испытать стыд, зато потом наслаждаться покоем.
Понял, что не только его разум, но и вся его плоть: руки и нервы и какая-то странная, не свойственная ему нежность, – всё ждёт её.
Когда жизнь так беспокойна, лучше не привыкать к слишком многим вещам.
Иной раз забыться куда важнее, чем хорошо поужинать.
Как хорошо, что ты здесь.
– Мало ли на свете людей, похожих друг на друга.- Да, но есть лица, которые никогда не забываются.
Скорбь скорбью, а факты фактами. Посмотри правде в лицо, признай её. Этим ты нисколько не оскорбишь память погибших. Только так можно выжить.
Леса любви, словно по волшебству выросшие во мраке ночи, теперь снова маячат бесконечно далеким миражом над пустыней мира
Если ты в пути, ничто не должно удерживать тебя, ничто не должно волновать. Разве что мимолетная связь, но ничего больше.
Она умильно смотрела на него, как кошка, которая делает вид, будто любуется птичкой.
Бессмысленно сидеть на одном месте часами и ждать.
Он смотрел на открытую брюшную полость, обложенную белыми салфетками. В резком электрическом свете они казались белее свежевыпавшего снега, в котором зиял алый кратер раны. Кэт Хэгстрем, тридцати четырех лет, своенравная, изящная, с загорелым тренированным телом, полная желания жить, as
Ни к чему не следует привыкать. Даже к телу женщины.
Даже в самые тяжёлые времена надо хоть немного думать о комфорте.
Я – ничто, если я одна. Я ничто без тебя.
В далеком прошлом у людей родились мысли, которые сегодня презираются и высмеиваются, но мысли эти возникли и останутся навсегда, и это само по себе было утешением.
Он смотрел на ее лицо, заслонившее весь мир, вглядывался в него и понимал, что только фантазия влюбленного может найти в нем так много таинственного. Он знал – есть более прекрасные лица, более умные и чистые, но он знал также, что нет на земле другого лица, которое обладало бы н
Иногда и любовь не в радость, не правда ли?
Мы! Какое необычное слово! Самое таинственное на свете.
С ними не следует заводить дискуссий, подумал он. Всегда остаешься в проигрыше. Что им логика? Они выворачивают ее наизнанку. Словами тут не поможешь, тут нужны дела.
Довольно часто мне очень хотелось, чтобы кто-то хотя бы заговорил со мной! Лишь бы не чувствовать себя пустым местом, шагающим автоматом! Лишь бы на тебя взглянули чьи-то глаза – глаза, а не камни! Лишь бы не метаться по городу, как отверженная, словно ты попала на чужую планету!
Опять кому-то некуда идти, подумал он. Это следовало предвидеть. Всегда одно и то же. Ночью не знают, куда деваться, а утром исчезают прежде, чем успеешь проснуться. По утрам они почему-то знают, куда идти.
Уйдем из мрака, холода и дождя! Хоть на несколько дней.
– А ты – там, наверху, – сказал он, рассмеявшись, и обращаясь к освещенному окну и не замечая, что смеется. – Ты, маленький огонек, фата-моргана, лицо, обретшее надо мной такую странную власть; ты, повстречавшаяся мне на планете, где существуют сотни тысяч других, луч
Трудно вырвать деньги у француза. Трудней, чем у еврея. Еврей видит сделку, а француз – только деньги, с которыми надо расстаться.
– Смотри, там наверху закоченели голые звезды. До чего быстро замерзаешь, когда остаешься одна! Даже в жаркую погоду. А вдвоем – никогда.- Можно и вдвоем замерзнуть.
– Нам с тобой это не угрожает.
– Разумеется
Сердце, однажды слившееся с другим, никогда не испытает того же с прежней силой.
толпы торопливых парижан устремились к метро, точно к глубокой пропасти, куда бросаешься, чтобы принести себя в жертву некоему сумрачному божеству.
Куда девались все треволнения сердца? Они заглохли в мрачной суетности бытия.
Немая власть вещей. Тривиальная и пошлая привычка.
Если ты поступаешь не правильно, а тебе никто не делает замечаний, это значит, что на тебя просто махнули рукой.Когда ты понимаешь, что что-то делаешь плохо, но никто тебе ничего не говорит, это плохой знак. Может быть, тебе и не хочется слышать критику, но чаще всего нас критикуют те, кто нас действительно любит, кому мы небезразличны.
Жалко тратить время на сон. Ведь когда ты спишь, жизнь уходит.
Он жил, и этого было достаточно. Он жил в неустойчивую эпоху. К чему пытаться что-то строить, если вскоре все неминуемо рухнет? Уж лучше плыть по течению, не растрачивая сил, ведь они – единственное, что невозможно восстановить. Выстоять! П родержаться до тех пор, п ок
Я анатомирую свое чувство, как труп в морге, но от этого моя боль становится в тысячу раз сильнее. Знаю, что в конце концов все пройдет, но это мне не помогает
Все несчастья начались с того, что мы обрели способность мыслить.
Из чужого сердца не выбросишь никого и ничего.
Кто объясняется – тот уже оправдывается.
Определенность никогда не причиняет боли. Боль причиняет лишь всякое «до» и «после»
Странно, как часто правда кажется неправдоподобной.
Кто знает, для какой войны он рожден!
У того, кто отовсюду гоним, есть лишь один дом, одно пристанище – взволнованное сердце другого человека
Мы оторваны от всего, у нас остались одни только сердца. Я был где-то на луне и теперь вернулся и ты здесь, и ты – жизнь. Ни о чём не спрашивай. В твоих волосах больше тайны, чем в тысяче вопросов
– Вы понимаете слова?- “Я вас любил..” – романс на стихи Пушкина.
– Вы знаете русский?
– Так насколько меня обучил ему Морозов. Главным образом ругательства. В этом смысле русский – просто выдающийся язык.
Дождь, – проговорила она. – Я выезжала из Вены – шел дождь. Проснулась в Цюрихе – по-прежнему дождь. А теперь здесь… – Она задернула портьеры. – Не знаю, что со мной творится. Наверно, старею.
Бессмысленно изводить себя, раз ничего нельзя сделать.
Комната, чемоданы, какие-то вещи, стопка потрепанных книг – немного нужно мужчине, чтобы жить.
Только самые простые вещи никогда не разочаровывают.
Будем подобрее, если только можем и пока можем, ведь нам в жизни еще предстоит совершить несколько так называемых преступлений.
Потому что сейчас ночь. Потому что, если хотите знать, все мы словно искорки, гонимые неведомым ветром.
Отвлекает. Шахматы гораздо совершеннее карт. В картах все зависит от случая. Они недостаточно отвлекают. А шахматы – это мир в себе. Покуда играешь, он вытесняет другой, внешний мир. – Профессор поднял воспаленные глаза. – А внешний мир не так уж совершенен.
Мне нужно, чтобы мною восторгались! Хочу, чтобы из-за меня теряли голову! Чтобы без меня не могли жить! А ты можешь!
Теперь же книги превратились для него в своего рода оборонительный вал, и хотя реальной защиты они не давали, в них всё же можно было найти какую-то опору. Они не особенно помогал жить, но спасали от отчаяния в эпоху, когда мир неудержимо катился в непроглядную тьму мрачной
Leave a Reply